3732 Огни большого города /14.05.2019/

A A A

«Не узнали!» — главная тема «Огней большого города»

(выступление отца Андрея в Московском Доме Кино 14 мая 2019 года)

Здравствуйте, братья и сестры!

Мы сегодня здесь встречаемся, чтобы поговорить в рамках дискуссионного клуба под названием «Мое любимое кино». Мне предложили поучаствовать в проекте, и я выбрал для разговора фильм Чарли Чаплина “City lights” («Огни большого города»).

Безусловно, формат предполагает разговор «Почему?»

Вообще, фильмов очень много (). Мы люди визуальной эпохи. С детства у нас на сетчатке отображены движущиеся картины. ().

У меня, как и у всех вас, много любимых фильмов. Но именно с этим фильмом у меня возникает ассоциация, когда спрашивают: «А что бы Вы посоветовали посмотреть?»

Я вам попытаюсь объяснить – «Почему?»

Во-первых (если с конца начинать, с последнего): «Черно-белое кино лучше цветного, а немое – лучше говорящего». В каком-то смысле, конечно. Черно-белая фотография – она выразительнее, чем цветная. И все великое было в кино с самого начала.

Как только покатился поезд по простыне (этот Люмьеровский известный), сразу все и придумали. Появилась и фантастика, и самые разные иные жанры. Начиная от самых низких и заканчивая самыми высокими.

Попытка экранизации Евангелие сразу возникла, как задача кинематографа, кстати. Сразу. ()

Все было придумано сразу, потом только возник цвет и звук. Все остальное уже было.

Всегда путешествие в мир любого великого искусства – это путешествие в историю; и удивительное обретение той банальной истины: «Все великое уже было». Конечно, оно повторялось; как-то улучшалось или ухудшалось. Но путешествие вглубь – это не путешествие в примитивизм. Путешествие вглубь истории – это всегда путешествие к гигантам, а не к карликам. Мир растет не от маленького к бОльшему, от большого к огромному, от огромного к гигантскому (дескать, мы все время развиваемся; теория прогресса: все лучше и лучше, умнее, красивее). Скорее всего – полностью наоборот.

Одна моя знакомая, будучи теоретиком музыкальным, начинала писать работу под названием: «Развитие церковной музыки от демественного пения (старообрядческого) до Литургии Рахманинова». В процессе написания этой работы, все более и более погружаясь в музыкальную глубину, она лет через пять переписала название этой работы: «Деградация церковной музыки от демественного пения до Литургии Рахманинова». Так он и есть. Поэтому, когда хочется с чем-то великим столкнуться, надо копать туда, в глубину. ()

Там, где не летали на самолетах, там делали такое, что нам сегодня трудно повторить.

Но вообще искусство, «Христианское искусство» … (Я подчеркиваю это, я обо всем искусстве говорить не дерзаю). Вернее, «Искусство христианского мира» (секуляризованного христианского мира). Даже, «Искусство постхристианского мира». (Искусство больного мира, отказывающегося от христианства). Даже вот так!

Это искусство – все-равно, искусство, в котором каждое шедевральное произведение является расширенной цитатой из Евангелие. Что бы ты не взял в области литературы, живописи, драматургии (кинематографа – конечно), ты будешь иметь дело с какой-то цитатой из Евангелие, которая выпукло, ярко, сочно преподана тебе данными художественными средствами. Только надо ее заметить. Нужно ее заметить!

Вот этим подходом мне, собственно, и нравится искусство. Вне этого меня искусство не интересует. Это или воспевание человеческого гения, или копошение в наших страстях, которые нам и так надоели. А, если искать в искусстве, в парадигме, скрытые цитаты из Евангелие, вот этот подход мне нравится. Только с этим подходом я согласен смотреть кино; и на выставки ходить тоже; и в театре сидеть, не уходить после антракта, – если я вижу там цитату из Евангелие, ярко живущую. Даже которую, может быть, не понимает сам автор. Парадокс творчества таков, что он может даже не понимать, что он – снял.

Чаплин наверняка, не согласился бы со мной. Вот я сейчас скажу, что я имею в виду, когда я смотрю «Огни большого города»; и думаю, Чаплин бы мне сказал: «Не выдумывай! Я этого даже и не мечтал, и не хотел, и не думал!»

В том-то, собственно, и суть творчества. Человек никогда не понимает до конца, что он сделал. И творение бывает умнее своего творца. ()

Для этого нужна критика. Что делает критик? Критик, собственно, он должен открывать новые имена. И угадывать людей, которых Бог в темечко поцеловал, которые творят нечто бОльшее, чем они сами есть. Гений – это человек, творение которого умнее его самого…

Розанов сказал про Льва Толстого, что Толстой – гений, но – дурак! Он даже не понимает, какой он – гений. Если бы он понимал это, он бы не лез в религиозную проповедь. Он бы просто писал книжки и все. Потому что, в книжках, он – гений, а за пределами книжек, он – дурак. Он элементарных вещей не понимает.

Розанов доказывает это. Он прямо на пальцах доказывает.

И так далее. ()

Творчество – оно такое. Человек выговаривает гораздо больше, чем хочет сказать. ()

Безусловно, и Чаплин, и все остальные гении, они говорили совсем не то, что они хотели сказать. Они говорили то, что они даже не думали сказать.

Удивляешься порой, что творчество человека бывает настолько религиозно, будто он Христа за руку держит, или за ризу – за край ризы. (Как кровоточивая). А потом, поговоришь с ним в быту, он – пень и вообще настолько далекий. Думаешь: «Как? Как это может совмещаться вообще. Я через Ваши фильмы Христа узнал. А когда я разговариваю с Вами, мне кажется, что Вы присвоили себе авторство чужих произведений».

Вот такое творчество. Человек говорит то, что он даже и не думал говорить. Он снимает фильм про войну, получается фильм про любовь. Он снимает фильм про любовь, получается апокалипсис какой-то. И так далее. Эта вещь в искусстве есть всегда. Гений имеет свойство выговариваться в сторону Бога. Даже Евангелие не читая, он выговаривает цитату какую-то одну из Евангелие, которая потом обрастает всей этой «художественной плотью». А ты смотришь и думаешь: «Ничего себе! Вот оно, оказывается, как бывает».

«И дышится, и плачется, и так легко-легко…»

Что конкретно по этому фильму…Есть такая идея. Я сейчас перескажу кратко. Фабула очень простая.

Но вот что еще, мне кажется, важно сказать? Кинематография – это же искусство без музы. Муза была у танца, у драматической поэзии – Терпсихора, Мельпомена, Мнемозина…

Кино – это же искусство новое. Оно изначально было очень демократичным, то есть – низкопробным. Наверняка, здесь есть много людей; которые, когда ходили в кино во время оно, видели такой плакат; на красном кумаче: «Из всех видов искусства ближе всех к нам является кино». И подпись — В. И. Ленин. Наверняка, многие помнят эти плакаты.

Действительно, наши пролетарские вожди считали, что в Большой Театр рабочему ходить не надо. Во-первых, ему дорого туда ходить. Во-вторых, ему там будет скучно. Он сразу в буфет уйдет (еще до антракта). В-третьих, это буржуазное искусство вообще никому не нужно. (Так они считали). Ну – и, если рабочий вдруг начнет ходить в Большой Театр, то, скорее всего, он выйдет из партии большевиков. Потому что – это вещи несовместимые. Как только ты начинаешь увлекаться каким-то высоким видом человеческой деятельности, у тебя сразу возникнет внутренний позыв уйти из какой-то банды (если ты в ней состоишь). Поэтому, вожди пролетариата считали, что без искусства человеку нельзя; но высокое искусство ему либо непосильно, либо оно ему претит, либо оно его пролетарием делать перестает. Вообще, высокое искусство является прерогативой свободного человека, живущего в непорабощенной стране. ()

Кино – оно было пошлым видом искусства. У Троцкого даже была такая статья, (чуть ли не в «Правде»): «Водка, церковь и …кинематограф», в которой он излагал очень популярную идею. Он писал, что современные рабочий (начало двадцатого века – двадцатые годы) в Бога больше не верит. Рабочий в церковь больше не идет. И он, собственно, больше никуда не идет. Ему больше пойти-то некуда. В музей ему не надо. В библиотеку ему скучно. В Бога он уже не верит. И он…водку пьет. Плохо это. (Хорошо, что он в церковь не ходит, но плохо, что он водку пьет). Нам нужно придумать какую-то замену водки и церкви одновременно. Самая лучшая замена – это будет кино. С церковью кино спорит – оно собирает всех вместе. () «Я не пойду я на вашу всенощную, лучше я пойду в кинематограф» — так люди говорили очень и очень часто. Это было неким символом веры. Ну и конечно, это отучает человека от вредных привычек, потому что пьяных в кинотеатр не пускают. «Нам нужно кино!..» Так говорили большевики. – Зачем? Чтобы Тарковский у нас потом появился? – Да «дули с маком»! Нам нужно кино, чтобы люди в церковь перестали ходить и водку не пили. Вот это чисто практическая цель большевистского искусства.

Изначально оно так и было. А потом совершился, опять-таки, фокус: кино выросло до такого масштаба, что оно встало вровень с драматургией; со всеми остальными видами художественной деятельности: с живописью, с философией, с поэзией … (и так далее).

Оно доросло до своих Бергманов, до своих Брессонов, до своих Тарковских, до своих Герасимовых. И уже теперь мы не можем сказать, что кино – это пошлое занятие для бедноты. () Благодаря Чаплину и подобным людям кино совершило метаморфозу. Из искусства для безграмотной бедноты (довольной своей безграмотностью), в – высокое искусство. Когда Чаплин получил Оскара в семидесятых годах, когда уже был изгнанником из Америки () (Он поехал на отдых в Европу, ему сказали: «Назад не возвращайся!» Это все началось как раз с «Огней большого города»). Так вот, ему, когда давали Оскара, выразили благодарность за то, что благодаря ему (в частности) и таким как он, кинематограф из дешевого искусства для бедноты превратился в настоящее полноформатное искусство, которое может облагораживать, воспитывать человека, вести, открывать ему новые горизонты – перелопатить его внутренний мир. Чаплин этому себя посвятил.

Он тоже этого, кстати, не хотел. Просто он на каком-то своем этапе дорос до такого масштаба, что ему захотелось высказаться уже в полный голос. (Хотя еще и в немом кино!)

Ну, и наконец, – библейские цитаты. Что, собственно, я имею в виду…

Есть в Библии громадная такая тема (идея такая) под названием: «Не узнали!» Или: «Перепутали!» Когда, например, великое – незаметно; его не узнают, потому что оно явилось в смиренном образе. Или маленькое, почему-то, при помощи…не знаю, чего …страхов ли? (у страха глаза велики) выросло до таких огромных размеров, что это маленькое признали за что-то большое.

В литературе это известно по «Тараканищу» Чуковского. Помните, там тараканище всех перепугал – бегемотов, крокодилов…Они там дрожали, жались…Пока воробышек не прискакал, не склевал тараканища этого и всех не успокоил. Это духовная вещь, на самом деле. Чуковский писал только духовные вещи. Когда у него звери болели желтухой и на орле летел Айболит, это все тоже с Евангелие очень связано.

Но об этом в другом месте надо говорить. И – в другое время.

Так вот – «Не узнали!..» Кто кого не узнал?

Не узнали Иосифа братья. Если кто знаком с библейским текстом, то Иосифа, любимого сына Иакова, братья из зависти хотели убить; но воздержались от убийства. Однако продали его в рабство, одежду изрезали на клочки, измазали ее кровью и отнесли отцу. Говорят ему: «Вот одежда сына твоего». По сути, они еще и старика хотели убить. Принесите старику одежду сына, порванную в клочья. Одежду любимого сына, измазанную кровью. (Что это такое, как не убийство? Зная, что он жив на самом деле). А Иосиф попал в Египет. Там его оклеветали, что он – блудник и развратник. Он сел в тюрьму за это. Из тюрьмы вышел на царство и стал правой рукой фараона. И видел сны и толковал сны. Потом вырос до великих высот. И братья его пришли за хлебом с Египет. Тогда в Египте был хлеб, а все остальные голодали. Он их узнал, а они его – нет. Он – их узнал. Он сдерживал всячески сердце свое, чтобы не заплакать перед ними. Чтобы не открыться им.

(Эту длинную история стоит каждому прочесть. Это книга Бытия, вторая ее половина).

Он, в конце концов, открылся им, братьям. И закричал: «Я – Иосиф. Брат ваш!» Он не мог сдерживать рыданий. А они, когда узнали, что это он, проданный ими в рабство, думали, что он сейчас казнит их всех.

Такой первый случай в Евангелие. Не узнали! «Мы думали, что он – непонятно кто, мы хотели его убить, мы думали, что он пропал из истории…А он будет нас судить…».

Это, собственно, история Христа. Его не узнали иудеи. Он пришел к своим (еврейский народ – это «свои» в Евангелие для Него); так написано: «К своим пришел, свои Его не признали!» () «Свои» говорят: «Иди отсюда, мы знать Тебя не хотим!» В конце концов так сильно набрались на Него злобы, что совершили над Ним самую страшную казнь. Чужими руками. Все было как по нотам: «Самую страшную казнь чужими руками». Потому что – страшно Его возненавидели. Некоторые узнали, что это – Он; но еще больше Его за это возненавидели. А некоторые просто не узнали.

Вот – история Иосифа.

Поскольку эта история касается Иисуса Христа, которого постоянно не узнают (Он – рядом, но Его не видно), и я надеюсь, что для многих это совершенно известные вещи. А для некоторых – нет. Для тех, для кого «нет», я расскажу другую историю…

«Женщине во сне какой-то голос сказал (наверное, ангельский): «К тебе Христос придет сегодня! Готовься!» Она вскакивает, начинает говориться к встрече Христа. Начинает мыть полы, менять занавески, готовить чего-нибудь вкусное. () Одевает новое платье…И вот посреди этой суеты, к ней приходит молодой человек и просит хлеба взаймы. Она ему: «Отойди, пожалуйста, ко мне сейчас Христос придет!» Потом приходит маленький мальчик: «Тетенька, дай воды напиться!» Она ему: «Мальчик, уйди. Потом…у меня сейчас дорогие гости будут». Потом …какой-то старик, потом …какая-то соседка. В конце концов пришел Христос таким, каким мы его видим. Она его узнает, радостно бежит к Нему. Он говорит: «Что ж, ты, милая!» Я к тебе уже четыре раза приходил (в этом, в этом, в этом)».

Ну, не узнают!.. Не узнают Его постоянно…

Одна из самых ярких библейских вещей, когда не узнают самого главного.

В литературе – это тоже есть… Если угодно, в обратном только понимании.

Антихриста, наоборот, его признАют за Христа, хотя он Христом не будет. Получается, что эта вещь двуединая. Христу отказывают в Его достоинстве и не узнают в Нем Его самого. Говорят: «Это – обманщик!» А Он – не обманщик. Он – Господь. А вот антихристу скажут: «О, он – великий! Он, наверное, Сын Божий!» А он никакой не великий. Он, наоборот, сын тьмы. Это сын всякого греха и вместилище всяких беззаконий.

Вот в обратном положении Гоголь нам это показал. У него – «Ревизор» есть. Это библейская вещь. Вот, если стоит «Ревизора» читать, смотреть и над ним размышлять; это потому, что это одна сплошная библейская цитата. Ревизор – это антихрист. И немая сцена – это Страшный Суд. «К вам едет (настоящий) ревизор!..» И …все замерли.

Он, собственно, так и написан. Это – чистая Библия. Когда этого пфука, этого вертопряха, это пустое место, эту промокашку (из-за своих грехов из-за страха попасть на зуб начальству) они наделил сверхъестественными свойствами. Все его испугались, все ему поклонились; он всех обобрал и уехал. И …приехал настоящий ревизор.

Не узнали! Перепутали…

Есть еще одна трогательная вещь в кинематографе, в литературе… Вампиловский «Старший сын». Там – намеренно человек обманывает. Если Хлестаков никого не обманывал; его сами перепутали: Добчинский и Бобчинский; им показалось, что это ревизор. А в «Старшем сыне» – намеренно. Бусыгин с товарищем себя выдают за тех, кто они не есть. Но потом это разражается в странный катарсис… В настоящую любовь… В настоящее усыновление.

Вот идея: «Не узнали!» Кто-то великий предстает перед нами в маленьком обличии.

И это есть, собственно, как мне кажется, главная тема «Огней большого города».

Чарли Чаплин в своем привычном амплуа. “Charlotte” – если говорить по-французски. “Тramp”– если говорить по-английски. Бродяга. С этими усиками. В этих штанах непомерных. В штиблетах растоптанных. Он бродит по Нью-Йорку. Когда снимался фильм (я боюсь назвать цифру количества людей, там живших), но это был огромный город. Потеряться там человеку легче, чем иголке в стоге сена. И вот этот человек влюбляется в слепую девушку, продающую цветы. У него возникает желание ей помочь. Но он сам нищий, совершенно нищий человек (известный нам по всем этим чаплинским фильмам). Однако, судьба его сводит с богачом, который крепко пьет из-за семейных неудач и однажды решает утопиться в Гудзоне. А Чаплин там сидит на лавке. Он этого богача спасает и таким образом попадает в его дом. Смог чуть приодеться… Попал первый раз в ресторан… И в этом, чуть-чуть припудренном, виде, на чужой машине, с неким шармом и шиком, он появляется возле этой девушки; которая слепая продает цветы. Возле нее проезжают постоянно дорогие автомобили, какие-то запахи дорогих сигар она слышит.

Он разговаривает с ней, покупает у нее цветы, обещает, что он ей поможет. А она думает, что он какой-то богач, из миллионеров, которых так много на Манхэттене; и что он положил на нее глаз (в хорошем смысле этого слова) и хочет ей помочь.

Она не видит, что этот невидимый благодетель – он смешон. Мы видим его, он нам – смешон. А он влюбляется настоящей любовью и решается на самые длинные перипетии, чтобы ей помочь. В конце концов он помогает ей, правда это стоит ему тюремного заключения. Он садится в тюрьму; однако, деньги, необходимые ей на лечение глаз, он достает. Всеми правдами и неправдами.

И потом он является к ней уже тогда, когда она – зрячая. Она работает в магазине как зрячая уже внутри салона. Букеты завязывает, с подружками пересмеивается. Но каждый раз, когда хлопает дверь дорогого автомобиля, она думает: «Не этот ли?» Не этот ли молодой человек является ее принцем, благодетелем? Потому что глаза девушки уже зрячие. Голос его она слышала. Добро очевидно. Но где же он сам?.. Куда же он спрятался?.. А он там бродит в своих, еще более драных, штанах, в еще более униженном виде. В конце она узнает его. По голосу и по прикосновению. Он брал ее руку в свои руки, она помнит его прикосновение. Она слышит его голос и говорит: «Это – Вы?» Он: «Я!»

Вот, собственно, эта странная встреча…

Каким неожиданным может быть наш благодетель? Униженный бродяга, который при всей своей, якобы бесполезности, совершает благо ценой личного страдания. А мы всегда хотим чего-то более яркого. То есть, счастье нами не узнано. По причине того, что оно всегда бывает более скромно, более смиренно, чем мы его себе представляем.

Ну и еще, если с Библией это связать; то в Священном Писании есть образ Синайского Законодательства. На горе Синай, при большом стечении народа у подошвы горы, наверху горы Моисей получал от Бога заповеди. При этом он находился в некоем мраке. Он ничего не видел. Бог разговаривал с ним. Но ничего не видел Моисей. И потом, когда Моисей принес людям заповеди, Бог сказал людям: «Запомните на все века, на все времена. Голос Мой вы слышали, но образа Моего не видели». То есть – ничего такого, что можно было бы запомнить и нарисовать, вы не видели. На Синае…

(Вот это, собственно, фундамент для иудейской веры, которая сторонится всяких изображений и стремится служить Богу только через слово).

И Чарли Чаплин в данном случае, это, как раз, тот маленький Господь, голос которого девушка слышала, но образа его не видела. Когда она увидела, она не поверила, что это – он. Она не могла в себе совместить тот восторг перед ним, когда она его только слышала, и тот ужас правды жизненной, когда она его увидела.

Униженный благодетель, благодетель, который жертвуя собою, делает тебе добро; но при этом терпит еще больше унижения; это и есть Христос, по сути.

Я считаю, что Чаплин, как и любой другой великий художник, прославил Господа Иисуса Христа. В данном случае в этой картине.

Он все больше и больше в процессе своего творчества выглядел как «красный». Я, честно говоря, не понимаю – почему. Но американские власти подозревали его, что он симпатизирует большевикам. В конце концов, повторяю, они не пустили его обратно в страну. Изгнали. Он все больше и больше впускал в свое творчество социальные мотивы, борьбу за справедливость и прочее, прочее…

Но сам он про себя говорил, что он – не очень верующий.

Мама его была очень религиозная. Он Евангелие узнал по домашнему чтению мамы. Мама была актриса. Потом окончила жизнь в сумасшедшем доме. Трагедийная история у него была. Бедное детство и прочее. Когда он стал уже миллионером, мама спросила, как у него жизнь? Он сказал, что: «Я зарабатываю столько-то и столько-то». Она говорит: «Как было бы хорошо, если бы ты свой талант направил на служению Господу. При твоей талантливости ты бы обратил к Господу миллионы людей. Конечно, ты бы зарабатывал меньше, но ты бы принес Богу большую жатву». Я думаю, что он и так принес Богу неплохую жатву. Но, повторяю, не желая того. Потому что – сознательным Евангелизатором искусства он не был. И в этом фильме, мне кажется, он изобразил парадоксальным образом (собою самим, образом бродяги) одно из действий Божиих; когда Господь, скрывая лицо свое, делает нам миллионы благ. А мы потом не можем узнать Его, когда увидим лицо Его. Потому что мы ожидали увидеть что-то очень великое, а Господу угодно являться перед нами в самих простых, в самых невзрачных видах.

Вот собственно вся преамбула. Внимание – на экран, и я надеюсь, что вы сами угадает в этом фильме то, что однажды угадал я, и чем с вами хотел поделиться.

(По окончании фильма)

Мы сейчас будем возвращаться по домам через «Огни Большого Города». Мифология большого города, вы видите, она – евангельская. Если у кого-то из вас разрушился стереотип о чаплинских фильмах, как о чем-то таком, что предназначено только для смеха; то мне будет очень приятно. Это будет наша маленькая общая победа.

Видите, в этом фильме есть очищающие слезы. Наверняка, многие заплакали и этих слез не стыдились. Вот такое оно – настоящее кино. Единственное что я хотел бы еще добавить, раз уж я предложил его для просмотра. Серьезные вещи, очень серьезные вещи; такие как гром с неба, такие, которые касаются глубины души; очень хорошо, когда они поданы в этом гармоническом союзе с вещами, над которыми можно просто посмеяться; какими-то добрыми, простыми, невинными, житейскими вещими. Все перемешано и пересыпано. Радикальная серьезность в вопросах нравственности, глубоких, когда мы радикально серьезны в добрых делах, это немножко пугает.

Чем Чаплин великолепен, тем, что он в конце всех нас огорошивает.

Сейчас можно идти домой и долго-долго думать о разных самых важных вещах. Но ко всему этому нас привел фильм через кучу скетчей и всяких смешных вещей.

По-моему, это – Христос. Это один из тех нежданных образов Спасителя, который всем помогает: одного – от смерти спас, другой – зрение подарил. И остается – таким вот, парадоксальным, выпадающим за рамки наших представлений о Принце на Белом коне. Вот таким образом, мне кажется, Евангелие проникает в великое искусство.

Таких фильмов очень много и все их стоит смотреть.

Поэтому, я благодарен вам за такой многолюдный зал и думаю, что это всех вас не оставило равнодушным. Теперь можно пересматривать много других разных фильмов с таким большим вопросом: «А где здесь евангельская капелька? Где здесь Христос? Есть ли Он

здесь?» Во всем, что вы любите по-настоящему эта капелька есть. Иначе бы вы это не любили. Души наши христианки.

Ну, Спасибо Чаплину. Спасибо вам. До свидания.

FavoriteLoadingДобавить в избранные публикации