3641 «Мы – «детский» народ, народ молодой и имеем детскую любовь к Божией матери» /проповедь 28.08.2018/

A A A

 

Сегодняшний день, праздник Успения Божией Матери, братья и сестры, было бы хорошо праздновать, например, в Почаевской Свято-Успенской Лавре (Небеси подобной), где особенно чувствуется присутствие и частое «бывание» Божией Матери.

Или, например, в Киево-Печерской Свято-Успенской лавре. Или в какой-нибудь другой Свято-Успенской лавре или монастыре, которых на Руси очень много.

Русь вообще является домом Богородицы.

Как святой Иоанн Шанхайский (Максимович) пишет, что, когда по стенам Кремля средневекового в пятнадцатом-шестнадцатом веках ходили стражники по ночам, наблюдая вдаль, нет ли там какого-либо врага, издалека идущего; то они, чтобы не спать, окликали друг друга, подавая друг другу основные знаки (с башни до башни). И таким ночным криком, который не давал им спать, был крик: «Пресвятая Богородица, спаси нас!» Они не кричали: «Эй Васька, спишь, не спишь? Как там татары – есть?» Они кричали молитву, и молитва эта была обращение к Богородице.

«Пресвятая Богородица, помогай нам. Пресвятая Богородица, спаси нас!»

Русь по любви к Богоматери отличается от других народов. В Руси она особая, может, еще по ее «детскости». Русский народ – молодой. Можете себе представить, какова была история у греков на момент принятия христианства? Какая толща веков прошла, и сколько там всего было и не забылось? Мы до сих пор это все изучаем, и голову сломишь на греческой истории. Это все было до Христа, эти все философы, эти все полководцы. Все города построены, все корабли, бороздившие моря – это все было до Христа. И аргонавты, плывущие за руном, тоже до Христа. Какая у них история была богатая!

А у нас что было в это время? Ничего не было. Лес был. Дупло было и пчелы в дупле. Что еще? Медведь ходил, бродил. Где-нибудь какой-нибудь шкурой замотанный наш предок тоже обретался. Незаметно живя среди леса. Лесные люди. Долгие столетья. Или не было никого. Если и были, то следов не оставили.

Поэтому, мы – «детский» народ, народ молодой. И в силу своей детскости мы, поэтому и имеем такую детскую любовь к Божией матери. И молимся Ей. Даже иногда до удивления, люди столько молятся Богородице, сколько Христу не молятся. Столько зовут Ее, сколько Христа не зовут, как будто Она главная. Конечно, Она не главная в этом отношении. Ее слава не в Ней. Слава не в Ней. Сын — Ее слава. Он Ее освятил, Он Ее превознес и преподал Ее «величие сильный». Но хоть нашим людям это все хорошо понятно, но сердце хочет молиться Богоматери, храмы Ей строить, иконы Ей писать. Поэтому у нас так много монастырей и храмов: Рождества Богородицы, Успения Богородицы, Покрова и так далее. И поэтому, повторюсь, хорошо бы встречать этот праздник в одном из таких знатных мест. И места больше, и людей больше, и «красивше», и прочее, прочее.

Но есть некая своя трогательность и в маленьких храмах. В особенности в храмах временных, которые «по нужде» сооружаются. Например, служится Литургия в палате у больного. У нас такого уже нет, потому что нет нужды такой. У нас в каждой больнице большой есть церкви – домовые больничные церкви. А иногда и капитальные, отдельно стоящие. Но вот как, например, митрополит Антоний Сурожский (царство ему Небесное) говорил о себе. Православная паства была маленькая в Англии и разбросана по местам. И просят больного причастить. А больной тот — за триста километров. И день посреди недели. И даров запасных нет. Поэтому, чтобы его причастить, нужно собрать походный чемоданчик и поехать туда, в больницу, например, священнику с псаломщиком с антиминсом с вином, с просфорами, с маленькой чашей. И там, прямо в больничной палате, отслужить литургию ради одного больного человека и тут же его причастить. А иначе причащать не получается.

Есть, конечно, особенная трогательность в таких службах. Когда служат, например, службу в гарнизоне воинском, и среди молящихся одни солдаты, а вместо храма – казарма. Или, например, когда служат литургию на корабле.

Или в бедной хате. Когда начались гонения на христиан на Западной Украине, сколько священников, выгнанных из своих храмов, вынуждены были молиться в своих домах. А поскольку, там, где ты помолишься, там, где литургию служишь, там нельзя уже ни с женой спать, ни гостей принимать, ни чарку выпить; они отделяли одну комнату, в которую никто не входил для обычных житейских дел; и там проводили эти службы. И, если у священника не было чаши, то он брал самый красивый фужер хрустальный, (и как чашу – освящал его), самую красивую серебряную ложку, (как лжицу освящал ее). Только бы антиминс был и была бы пара людей.

Вот так по хатам служили выгнанные священники. Потом, когда они храмы себе новые построили (или старые вернули), они всегда помнили, что у них были такие особые службы, которых ни до, ни после уже не было. Службы – «в хате». И они понимали, что для того, чтобы Христос был рядом, иконостас не нужен. Он не мешает, но, если его нет – это не страшно. Для того, чтобы Христос был рядом, не нужно, чтобы было паникадило. Вот его нет – а Христос есть. Оно не мешает, паникадило, но, если его и нет, то и не страшно, оказывается. Вот, думают порой: «А как это мы будем в доме молиться? Как это?» Допустим, спрашивают: «Вы можете покрестить ребенка? — Могу, я даже могу дома покрестить. — Как это дома? В храме надо. (В храме, опять-таки, и паникадило, и кругом иконы. И то, и се. А дома? Что дома?)» Но ведь, если дома покрестишь, то дома ничуть и не хуже. Дома может быть ничуть не хуже, чем в храме. Даже лучше иногда.

Дом тоже может быть домом молитвы. Вот здесь мы молимся в этой красивой, смиренной, отчасти убогой, для храма не приспособленной обстановке с низким потолком. Мало воздуха. Но все равно это — Церковь. Все равно – здесь Христос.

И примерно так же скромно, убого, были обставлены похороны Богоматери. Ничего там великого не было. Кто был там из вас, в Гефсимании, в тех краях у подножия горы Елеонской, в Иерусалиме, помнит. Ну что там такого особенного? Что там? Там и сегодня ничего великого для глаза нету, а тогда – только эти хаты несчастные. Ну что? Палестинский пейзаж. Вот солнце светит, вот цикады стрекочут, вот евреи беснуются, зубами скрежещут, гроб перевернуть хотят. Там же было такое, что, когда несли Ее, Ее перевернуть хотел некий злодей. Но не дал ему ангел, потому что, кроме людей, Царицу Небесную сопровождали еще ангельские «сопровожатые». То есть молились за Ее душу, уходящую в рай, еще и ангельские силы.

Также убого было и там, как же и здесь. Есть некая красота, которую нужно почувствовать при молитве в простых местах.

Допустим, горожанам, особенно столичным горожанам, петербуржцам, екатеринбуржцам (Екатеринбург тоже столица, столица Урала), легко развратить свой вкус, легко «присластить» себя. Красивый хор…Некоторые тонкие эстеты ходят в храм, чтобы красивый хор послушать. Некоторые еще что-то любят — «Уж больно батюшка красиво басом возгласы дает!»

В Москве столько всего, что утонешь в благодати. Но полезно, братья и сестры, побывать на литургии в самых нищих приходах. Особенно летом, когда люди выезжают на дачи. Эти нищие приходы только за счет дачников и выживают. Когда села пустые, и только на лето приезжают москвичи, тогда немножко батюшке и веселее, потому что обычно одна «Семеновна» в храме, а тут, глядишь, еще двадцать пять человек пришло. Да и «москвичей» к тому же. Вот в кружке что-нибудь и найдется. (Потому что в карманах-то у них больше, чем у «Семеновны»). Вот нужно в эти храмы ходить, в нищие храмы, в бедные храмы, в заброшенные храмы. Там, где нет никого. Вы знаете, (наверняка, молодежь больше знает, взрослые меньше знают), был такой Джон Толкиен – профессор литературы. Большой друг Клайва Льюиса, (только Льюис был англиканин, а Толкиен был католик; но они очень дружили, душа в душу; и считали, что они одинаковые христиане). Вот у этого Толкиена есть «Письма сыну». Он уже был такой старый человек, а сын был молодой здоровый мужчина. И отец пишет сыну такие сокровенные вещи: про женщин, про то, как к ним правильно относиться — без похоти по-братски. И про литургию пишет.

Так про литургию пишет: «Захочешь, сынок, помолиться выбирай такой приход, где (он, шутя, вроде, пишет) пусть будет у священника красный нос; пусть будет он вообще неискусный в проповеди; пусть рядом с тобой на лавках (там же сидят на литургии. Когда мы говорим: «Премудрость, прости», это значит: «Встаньте!» Все сидели. Возглас – и все встали. Это старая такая традиция) сидит рядом какой-то кашляющий вредный старик; а с другой стороны на лавке пусть сидит человек, который поет — подпевает самым фальшивым голосом; пусть из треснувшего витража дует тебе в шею самый холодный воздух. Пусть все это будет. Но, если ты там почувствуешь Христа, то ты – христианин. Потому что некоторые ходят за красивой проповедью, за прекрасными проповедниками, за красивым органом, за какими-то громадными соборами, за древней святыней. Но они упускают главное. Ты пойми, что Христос одинаковый – и в этом убогом храме, и в этом великом храме. Если ты найдешь его в убогом храме, значит, ты нашел его по-настоящему».

Я все это говорю потому, что в Церкви много убогости было и будет. Сельские храмы всегда будут уступать городским храмам. Пусть и иконы там будут наивные; и рушники на этих иконах повязаны будут какие-то смешные; и людей будет меньше; и все будет такое, как из девятнадцатого или восемнадцатого века. Но в этом-то и красота. Чтоб не все было под глянец; чтобы не все было «зализано» под евроремонт; чтобы не все золотом блестело; чтобы Церковь сохраняла некоторую простоту и убогость.

Нам Бог подарил три месяца «убогости». Для праздника Успения это очень даже подходящая обстановка, потому что «там и тогда» все было именно так – просто и нехитро.

Скажу еще напоследок, что это очень семейный праздник. Потому что царя чтить должны все. Подданные царя. Но, допустим, поздравить маму царя пустить могут только тех, кто близок царю и вхож в дом царя. Поэтому Богородичные праздники, они показывают, что люди, чтущие Богоматерь, они близки к Ее Сыну особым образом. Христа слушаются все. Из Евангелия мы видим, что Христа слушается хлеб и в руках Его умножается; Христа слушается вода и под ногами Его твердеет и Его не топит; Христа слушаются демоны, пищат, но уходят — пищат, но слушаются; Христу служат ангелы; Христа боится смерть; от Христа уходят болезни. Нет ничего такого, что бы Христа не слушалось. Христос – Царь, поэтому Его все слушаются. Хочешь – не хочешь, грешный ты или — праведный, великий или — низкий, образованный или — не очень, ты должен Христу кланяться. Потому что

Христу все кланяются. Христу солнце служит, Христу луна служит, Христу служит вся вселенная. И ты обязан Ему служить. Христу все грешники должны служить, все праведники ему, само собой, служить должны. В этом нет ничего странного. (Конечно, странно, что люди Христу не служат). Если бы все люди служили Христу, если бы каждый забулдыга приветствовал вас словами: «Христу Спасителю Слава!», в этом не было бы ничего удивительного. Христа должны все знать и все любить!

А вот маму Христа, знают только те, кого пустили в дом Христа; те, кто вхож в дом; те, кто допущен до семейных праздников. Все, что касается Богоматери, это признак семейности. Это признак нашего вхождения в семью Иисуса Христа. Мы – Его братья. Он же сказал сегодня: «Кто слушает слова Мои и исполняет их, тот брат Мне, и отец, и сестра, и мать» (см. Мф.12:50) То есть, вот они – дети Божии. Слышащие слово Божие и хранящие его.

Плотское родство – оно естественно. Очень естественно, например, любить дите свое. Сами знаете, кормишь ребенка своего, а у него по «бороде» потекло, ты за ним и подлижешь, и доешь, не побрезгуешь. А за другим, извиняюсь, чуть по-другому. Своего, все, что хочешь сделаешь. Свое – оно такое. Оно – пахнет свое, хорошим запахом пахнет. А другое – оно и вонять может. Понимаете? Свое не трудно любить. Поэтому, когда Христу сказали: «Блаженно то чрево, что Тебя носило! И та грудь, что Тебя вскормила» (см.Лк.11:27), Он говорит: «Конечно, блаженно (блаженно любое чрево, которое носило ребенка, и родило, а не убило), но это не самое главное, блаженны те, которые слушают слово Божие и хранят его (См. Лк.11: 28). Если бы Христос только маму любил, ну, что в этом было бы великого? Если б мама только Его любила, то, что в этом было бы великого? Но Христос всех любит, и это уже велико. И мама Его всех любит, и это уже велико. И мы, как родственники (По плоти какие мы родственники Христу? Какие мы родственники? – Никакие. В далеких корнях – да. А так, чуть «поближе» – нет, но через слово Божие, через веру мы — родственники), мы Божию матерь чтим, мы входим в дом Господень, как родные, как допущенные к столу.

Допускание к столу – это же тоже образ такой библейский. «Идите обедайте. Для вас готово. Вам накрыто. Вам заколото. Вам приготовлено». Ведь мы не всякого зовем к себе за стол — далеко не всякого. Есть люди, которых мы сознательно и справедливо не желаем видеть у себя под крышей и за столом. Это неизбежно. Не с каждым будешь хлеб есть. Но нас позвали за стол. В семью. Домой. Поздравить маму. Поклониться маме. Поцеловать ей руку. Это значит, что Царь любит нас. И мы любим Царя. Это семейный праздник. При этом, там есть такие трогательные вещи. Оказывается, Церковь запомнила даже псалом, который пели на погребении матери. Петр возглавил погребение Богородицы. Петр шел впереди. Петр пел псалом: «Во исходе Израилеве из Египта, дому Иаковля, бысть Иудея святыней его!» (см. Пс.113) Это псалом выхода евреев из Египта, который напоминает им великий день исхода. Когда Господь Бог небесный взял евреев как жену к себе за руку и увел из дома рабства. Петр пел этот псалом. Они даже это помнят. Палестинские христиане. Это все предание палестинской церкви, Иерусалимской Церкви. Где лежала… Куда несли… Что пели… Как плакали… Где там этот, кто хотел гроб перевернуть, тело сбросить. Где — тот. Где — эта. Там проще, там же все на одном месте. Это у нас, понимаете, родился где-нибудь в Магадане, учился в Чите, работал в Находке, а теперь осел в Москве. А у евреев нет. У них на одном месте. Папа, «папа – папы», «про-папа папы». Все на одном месте погребены. И там же и Божией матери погребение, там же рядом Иосиф, там же и Иоаким, там же и Анна. Там родовая усыпальница. И евреи, христиане, все знали, все помнили.

Вот — нас пустили с вами на семейный праздник, где каждый нюанс запомнен, где каждая тонкая такая деталь имеет в себе цену. Это, кстати, отличительная черта восточных народов. Они цепко схватывают любую деталь и пытаются все запомнить. Говорят: «Если с тобой мудрый человек разговаривает – все записывай. Нечем записывать – пиши мелом на одежде. Нету мела и одежда не черная, царапай чем-нибудь остреньким по пальмовому листу. Но – записывай!» У них это есть: «Пиши, не забывай. Мудрого увидел, спроси, слушай, не забудь!» Это ценная черта такая. У Достоевского в «Записках из Мертвого дома», есть такой еврей (не помню, то ли Моисей, то ли еще как). Его посадили за махинации, он ювелир. Он продолжал «ювелирить» и там, на каторге. Ему давали заказы начальство, и он неплохо жил. Его спрашивали: «Как тебе здесь живется?» Он говорил: «Если здесь есть пан Бог и гроши, то мне везде хорошо живется. А пан Бог есть везде и гроши мне здесь тоже дают». И он, когда работал, напевал что-то. Его спрашивают: «Что ты поешь?» Он: «Я пою ту песню, которую пели наши отцы, когда во главе с Моисеем переходили через Красное море». Еврей на каторге сидит в девятнадцатом веке в Туруханском крае каком-нибудь, занимается работой и поет ту песню, которую четыре тысячи лет назад пел Моисей, когда с евреями шел по дну моря.

Понимаете, что такое Восток? Какая у него глубокая память?

И мы тоже на Восток пришли. Пришли в Гефсиманию, там, где Господь перед смертью молился. Перед Своим крестным страданием. Там, где Божия матерь похоронена.

Мы на Востоке.

Наша вера – «восточная». «Западная» вера рациональная – «объясни, докажи, покажи, распиши, еще раз докажи…а потом еще тридцать раз докажи». А восточная вера – «Покажи где?» «Пропой мне ту песню, которую пели, когда хоронили Богородицу». Один раз пропели – «Все – мне больше ничего не надо. Мне все ясно». Мы – восточные люди. У нас есть, конечно, западная «прививка». Мы – западные тоже. У нас есть то, что есть у западных. И наука, и всякое такое. Но – все-таки сердце наше больше склоняется к восточной тайне, к восточной поэзии, к восточной простоте. Потому что мы больше поэты, чем ученые. И больше любители тайны, чем любители логарифмической линейки.

И сегодня мы допущены с вами на праздник семьи Христовой. И мы кланяемся матери Господней в день ее смерти с твердым знанием, что она во гробе не осталась; что ее гроб пустой. Этот гроб можно повидать, кстати, туда можно прийти, посмотреть, даже можно зайти туда, где Она лежала. Но там Ее нету. Это еще один пустой гроб на земле. Пустой гроб Господень, пустой гроб Богоматери. Пустой гроб Иоанна Богослова. Тоже нет его во гробе. Где он – не знаем. Любимым особая часть. Раз он любимый, для любимых отдельная чаша. Всем – все. Все – для всех. Но для любимых – отдельная. Иоанна Богослов – особенный человек. Особенный.

И вот мы, поклонившись, Богоматери, без всякой скорби, с радостью, что ее не оставит Сын во гробе, сегодня составляем из себя семью Господню.

На прощание желаю вам, дорогие христиане, укрепляться в вере, открывать для себя самих уже то, что нам известно. Мы, вроде и знаем Церковь, знаем праздники, читаем Евангелие, слышали разные молитвы, читаем молитвы. Но на каком-то этапе, вдруг происходит озарение. «Раз!» – и ты впервые. Как будто впервые читаешь то, что ты уже сто раз читал. Как это? Приходишь на праздник, на котором ты уже сто раз был. И вдруг он тебе открывает свою какую-то особую красоту, которую ты раньше не чувствовал. «Да как же это? Я же знаю все это. Я это уже давно знаю!» Да нет, оказывается, я не до конца знаю. Оно имеет такую глубину в себе, что оно все глубже бывает, и шире, и красивее. И тоньше. И так, и так, и так оно тебе открывается.

Вот я хочу, чтобы вы для себя открывали Церковь. Те, которые привыкли к Церкви, они оставляют Церковь. Те, которые открывают в Церкви все новое, и новое, и новое, они не могут уйти от Церкви никуда. Потому что, как они могут уйти от такой красоты, от такого богатства, от такой славы. Как и Господь. За Ним же много ходило людей – Он -исцеляет, кормит, совершает всякое – ну интересно же. Мы же тоже ходили бы толпой за Ним. Ходили бы как телята, туда – сюда. А некоторые потом уходили. И Он спрашивал: «Может быть вы тоже хотите уйти?» Но Петр сказал: «А куда же мы уйдем? Куда нам идти? У Тебя глаголы вечной жизни» (см.Ин.6:68).

Вот и мы с вами, братья и сестры, мы ведь тоже может уйти из Церкви. Может случиться что-нибудь у человека: в семье, в жизни, по здоровью. Или вообще в Церкви, в мире что-нибудь такое может случиться, что мы скажем: «Ой, нет. Я пошел!» И это будет значить, что ты «плохо» ходил. Тот, кто ушел, тот плохо ходил. Надо Церковь знать глубоко. И надо каждый раз открывать ее заново для себя. Для этого и есть праздники. Ну зачем праздник Рождества праздновать каждый год в урочное время? Может, один раз отпраздновали и – хватит. На всю жизнь. Да нет же! Каждый раз все по-новому.

По-новому все. Глубже. Тоньше.

И вот открывайте для себя. Каждую молитву – заново. Каждый праздник – заново. Все, что в Церкви есть – заново. И тогда, я надеюсь, мы не отпадем от веры, не уйдем из Церкви. А, если мы не отпадем от веры и не уйдем из Церкви, то мы точно будем в раю. Вот, если мы поколеблемся, то…как Павел пишет: «Кто поколеблется, не благоволит к тому душа моя!» (Евр. 10:38). То есть, стойте, мужайтесь, будьте тверды в вере. А кто зашатается, в этом я не уверен. Не благоволит душа моя к шатающимся. Мужайтесь, стойте в вере.

Но ты же не столб и не гвоздь. Ты же – человек. Тебе нужно копать, углубляться. Любить, любить нужно человеку. Поэтому, повторяю, если мы будет верны Церкви, Богу Святому, Который глава Церкви. И будем веру хранить, то мы будем в раю. Там, где все святые и праведные почивают и Божию матерь сегодня лицом к лицу зрят. Но для этого нужно потрудиться хорошо. Поэтому давайте будем смотреть на Святую Церковь как на место лечения, на место духовного отдыха, на место вразумления и на дом Бога на земле. Отсюда туда пересаживаются. Семинария такая. Цветник. Теплица такая. Из этой теплицы потом пересаживаются живые растения в живую настоящую землю. На землю живых, где «отбежит болезнь печаль и воздыхание».

Матерь Божия, храни нас, грешных! Всех нас поздравляю с великим праздником. Прошу подумать о том, какое большое число русских и других иноплеменных людей в сегодняшний день «православно» празднуют всеславное Успение Матери Христа Бога нашего. То есть – нас с вами все еще очень много. Но должно быть еще больше.

Слава Богу за все. Аминь.

FavoriteLoadingДобавить в избранные публикации