3645 Композитор Владимир Дашкевич о государственной музыкальной политике

A A A

 

(протоиерей Андрей Ткачев в рубрике «Святая Правда» на канале «Царьград»)

Братья и сестры, здравствуйте! Я хочу сегодня поговорить с вами о таком понятии, как «музыкальная политика». А поговорю я с вами об этом, принимая передачу (футбольным языком говоря) от Владимира Сергеевича Дашкевича. Это композитор, который всем вам известен по экранизации произведений о Шерлоке Холмсе и Докторе Ватсоне. Вся музыка в этом сериале его. Вы это все слышали и все это помните.

Он, на самом деле, химик — по образованию. Но музыкант — по призванию. У него есть много таких высказываний (стратегических, генеральных) о музыке, о ее месте в жизни нашего общества. И это мне кажется очень важным. Очень важным.

Вы когда-нибудь просили в такси включить вам классическую музыку? Есть такая (не постесняюсь рекламы) на волнах «99,2» в Москве и Московской области радиостанция «Орфей». И вот, когда ты садишься в очередной раз в такси, и тебе там в очередной раз гремит «по ушам» какая-нибудь пошлятина, ты просишь таксиста: «Найдите мне это!» Он находит и начинает морщиться. (А там, например, Дебюсси играет. Вот я сегодня ехал, буквально – сегодня! и слушал аллегро из Пятой симфонии Бетховена). Таксист говорит: «Я не фанат такой музыки. Я этого не понимаю!» Ну, ясно, что не понимаешь! Как можно это понимать, если этим не заниматься. И зачем она нужна?

Вот Дашкевич как раз и говорит о том, что длинное музыкальное мышление – оно является аналогом длинного литературного мышления. Есть разные литературные жанры. Есть рассказ, фельетон, заметка, критическая статья. А есть – роман. И тому, что есть в литературе – «роман» соответствуют и в музыке большие формы: симфония, соната — развернутые такие трехчастные формы. И в такой атмосфере растет душа. Иначе душа не растет. На маленьких отрезках душа не растет.

Кроме того (Дашкевич в своей статье о музыке приводит такие цифры) Россия занимает территорию больше, чем Китай в десять раз; больше, чем Индия в двадцать раз; больше, чем Бельгия в пятьдесят раз (условно говоря). И таким пространствам совершенно необходимы совершенно органичны большие музыкальные формы. И, если человек не будет слушать такие большие формы, он потихонечку будет скукоживаться как шагреневая кожа до уродско-минималистического состояния. И как пример позитивного такого явления и влияния Дашкевич приводит такой факт. Он говорит: «Мы выросли на репродукторе (брехунце), который висел у каждого на кухне и всем одно и то же рассказывал! Но при такой скудости информационной (не две или три волны, или сто – как сейчас – а только одна) уделялось большое внимание серьезной музыке».

В детстве его в блокадном Ленинграде (в других источниках я это тоже читал) транслировалась по радио оперы. Например, трехчасовая опера «Пиковая дама». Люди слушали. Немцы, кстати, удивлялись, что люди, послушав у себя в блокадном Ленинграде Седьмую симфонию того же Бетховена, еще и транслировали через усилители ее на немецкую сторону. Немцы удивлялись и поражались, потому что, например, в Англии, когда была первая мировая война, люди не только Бетховена и Баха под запрет отправили, но и немецкие швейные машинки «Зингер» ломали и выбрасывали. Все, имевшее немецкое звучание подвергалось полному уничтожению. И все мальчики, носящие имя, например, «Иоган» ходили в школе с синяками. Была ненависть на бытовом уровне ко всему немецкому. И в том числе к музыке. Бетховен, Бах, Гендель, Гайдн – все немецкое презиралось. У нас – нет. «Наши» – ни в коем случае так не поступали.

У наших была любовь к большой форме, к монументальной форме. Дашкович вспоминает: «Седьмая симфония Шостаковича длится (на всякий случай) – семьдесят минут. А мы детьми – сидели и слушали. Слушали от А до Я. Когда я вырос и мне уже было лет четырнадцать-пятнадцать, я знал весь репертуар русской оперы благодаря радио. Был «Час классической музыки» и мы слушали. Хочешь-не хочешь. Уча уроки и с утюгом, колдуя над своими штанами перед свиданием». Ты слышал все это по радио, и оно не могло не выстраивать твой внутренний мир. Вольно или невольно.

Даже такие вроде не поющие, не играющие, не пишущие музыку люди как, например, известный актер Георгий Бурков, (друг Василия Шукшина, мастер ролей второго плана -интереснейший, философски настроенный человек) говорил, что он умеет петь и хорошо знает музыку. И виною тому – радио. Он мог воспроизвести по памяти и арию Ленского и еще что-нибудь. Потому что именно благодаря радио «навязывалось на слух» каждому что-то высокое, и это «высокое» выстраивало душу человека.

То есть была некая государственная интуиция (хотя не думаю, что все это понимали). Но Сталин водил все Политбюро на премьеры в Большой Театр. Просто по приказу они все ходили и смотрели. Да не только Сталин… Вот Виктор Лобановский, будучи тренером Киевского «Динамо» (и какое-то время даже тренером сборной Союза), приезжая в Москву на сборы, обязательно водил свою команду в Большой театр. Он говорит: «Не может футболист быть идиотом. Если футболист идиот – то это просто конь, а не футболист. У него есть ноги, у него есть скорость, у него есть глаза, у него есть храпящие паром ноздри. Но, если у него нет ума и души, – то это не футболист. Это просто животное». Он водил своих игроков слушать хорошую музыку и смотреть хороший балет.

Это, оказывается, совершенно необходимо человеку. Это важно и человеку, и целой стране. Потому что маленькие форматы, блатной шансон и «три аккорда», они низводят наше сознание до сознания только что отсидевшего зэка. Интересы его – пойти в ларек. А больше нету интересов у такого человека.

Дашкевич пишет, что у нас есть великие музыканты (они порой пишут в стол, пишут для небольших аудиторий), но у нас нет музыкальной политики — когда из больших радиоприемников в урочное время для всех звучит хорошая музыка, написанная давно или недавно. Нет разницы. Потому что хорошая музыка будет писаться постоянно до последних времен. Она, как большая форма, выстраивает настроение души. Является берегами для народной жизни. И является защитой психики от того, что живет по краю берегов. С края берегов всякая нечисть стремится нырнуть в речку. И именно эти берега – есть барьерные рифы, которые и существуют для того, чтобы охранять реку народной жизни от той нечисти, которая желает в реке ноги помыть. Это все делает музыка, в том числе.

Не только музыка, безусловно. Здесь есть место и семье, и религии, и искусству, и спорту, и созидательному труду, и приборке окружающей территории. Несомненно. Но великая музыка делает великие дела. И когда вы включаете, например, Чайковского или Рахманинова, а ваш сосед морщится, то, имейте в виду, что это одно из проявлений большой катастрофы, в которой мы живем.

Научиться слушать Рахманинова – это и значит, в частности, стать нормальным человеком, стать зачастую патриотом, зачастую и молящимся человеком.

Это все очень близко. Но – пока все. До свидания.

FavoriteLoadingДобавить в избранные публикации