3622 ДОМ, ГДЕ УБИЛИ ЦАРЯ

A A A

Говорят, в древних языках есть такие тонкие понятия, выраженные в одном слове, что в более поздних языках их нужно выражать целыми предложениями. Например, в грузинском языке есть слово «съел» – «шевчаме» (простите, грузины, если что не так пишу). И есть слово «шемомечама» (те же извинения), что означает «не хотел съесть, но все-таки съел». Как вам? Не страшно жить теперь?

Это я к тому, что в том же грузинском, как мне однажды рассказали, есть слова «место», «дом», «стройплощадка» и проч. Но есть еще отдельное слово, обозначающее место, где когда-то стоял дом. Стоял, а теперь его нет. Время разрушило, или враг снес. Не важно. Важно, что это особое место. Тут любили, рожали, молились, ругались, мирились. Здесь пекли и преломляли хлеб. Умирали тоже здесь, и отсюда относимы были на кладбище, под могильный крест. Разве это место сравнишь с любым другим?

И значит, нужно особое слово. Такова справедливая и неумолимая логика древних языков. Если вам и не страшно теперь жить, то, может быть, хотя бы стыдно, что мы так не мыслим? Мне очень стыдно. И не только поэтому.

Если бы Ельцин был грузин, он знал бы слово, обозначающее место, где стоял дом. Любой дом. Тем более Ипатьевский дом. Ельцин бы знал слово, приличное к особому месту, где ни за что ни про что убили царя и всю его семью. (Ни за что – это факт доказанный. Целая чрезвычайная комиссия была учреждена после февральской революции для расследования (sic) «преступлений царской фамилии». Результат – нет преступлений).

Ельцин бы побоялся взять на совесть ответственность за поспешное (как и заметание следов после убийства) стирание с лица земли особого дома, где началось то, что адекватно пока не выражено в исторической науке.

Но он не побоялся. Взял и стер. Не только потому не побоялся, что он не грузин. Мало ли было и грузин, подобных Ельцину? Не побоялся он потому, что никто, утративший Бога, не боится того, чего бояться надо.

Был человек – нет человека. Был дом – нет дома. Был народ – нет народа. Потом подвернется какой-нибудь Горький и спросит: «А был ли мальчик?» И напишут ложь в учебниках, и отравят ложью целые поколения. Зато боятся, злодеи, и пятницы 13-го, и затмений всяких, и шепота племени майя… Дряни боятся. Тамо устрашишася страха, идеже не бе страх. А серьезных вещей не боятся.

Говорят, например, что Россия после царя небывалых успехов достигла и в этом, и в том. И надо, дескать, было сметать старую систему беспощадно ради будущих прорывов. И много еще чего говорят. Но преступление ведь остается преступлением. И оно не остается без наказания. Проверьте сами на масштабах советских репрессий.

Да, были прорывы и успехи. Можно гордиться. Сам горжусь и в Родину плевать никому не дам. Но ведь это же все вопреки, а не благодаря! И ту слезинку детскую, которую Достоевский резцом по камню в человеческой письменности процарапал, ее никто ведь уже не сотрет и не сделает вид, что ее не было.

Вот картина. Больной с детства наследник. Отрок. А вот его сестры. Девушки, не познавшие мужа. Совсем юные, на пороге жизни. Бывшие, кстати, медсестрами в военном госпитале вместе с мамой. А вот, к примеру, ты. Весь такой гордящийся Байконуром, Братской ГЭС, хоккеем, ледоколами, взятием Берлина… И тебе говорят: «Бери Маузер. Не хочешь Маузер? Бери Наган. Целься в царскую семью. Стреляй! Не жалей! Потом будет Днепрогэс, Электрификация, Чкалов, Жуков, Косыгин, Микоян. Потом гордиться будешь. А пока – стреляй! Давай! Не мешкай! В грудь целься или в лоб. Огонь! Ради будущего!»

Если бы ты все знал, если бы там был, разве ты бы не бросил пистолет? Разве бы ты не сказал, не закричал: «Нет! Не такой ценой! Не надо таких побед, купленных невинной кровью! Победы и так будут. Без палачей победы чаще бывают».

Спуститесь только мысленно туда, в подвал вместе с Юровским и Войковым. Только подумайте, что там было, и примерьте все это на личную душу. На себя самого. Примерили? А вот теперь, и только теперь, о глобальных процессах можно поговорить.

Наш народ, в общем и целом, порастерял много старых и хороших смыслов, касающихся дома, Бога, жизни, смерти и прочего. Но тут развилка простая: либо умирать, либо исправляться. И если исправляться, то нужно раскрыть для себя смысл простой фразы: «Место, где стоял дом Ипатьева. Дом, где убили царя».

Там теперь церковь. Прямо на том месте, где звучала команда «Огонь!» и пролилась монаршая кровь, такая же красная и горячая, как вообще у людей. Надо, чтобы для многих и многих это место стало местом паломничества и покаяния, личного и всенародного. Там на богослужении (сам проверил) снимаются избыточные теоретические вопросы и проблемы. Типа «историческая необходимость», «слабый царь» и так далее. Именно там становится ясно, что цивилизационные успехи должны достигаться не любой ценой. Совсем не любой. И что народ – это единый организм, несущий груз общей наследственности. И что если одни ошалели, то другие, пришедшие в разум, могут приклонить Бога на милость.

Есть, короче, в Екатеринбурге одно место, для которого на всех языках мира должно быть особое имя: «Место, где стоял дом, в котором черти убили доброго царя. За то самое и убили, что добрый».

На этом месте нужно плакать. И эти слезы способны очень многое из глаз и из сердца вымыть.

FavoriteLoadingДобавить в избранные публикации