1577 Беседа [12 АВГ 2009]. часть 5. Об Анне Карениной

Я обратила внимание, что когда экранизируют Анну Каренину, всегда Каренина изображают таким несимпатичным и неприятным. И Толстой в общем-то тоже его так показал…
Нет! Он очень красивый человек! Прекрасный человек.
А почему когда экранизируют, показывают его как такого несимпатичного?
Это социалистическая критика наложила свое. Вот, допусти, «Гроза» Островского «Луч света в темном царстве»… Где там луч света? Баба загуляла и застрелилась или что она там? Утопилась… Она загуляла, не выдержала мук раскаяния и пала жертвой собственного блуда. Караюсь, мучусь, но не каюсь называется. Но критика усмотрела в этом протест. Понимаете, когда есть масштабные произведения, от них никуда не деться. Представьте, что в советской школе не читали бы ни Островского, ни Грибоедова, ни Гоголя, ни Пушкина… что читать тогда? Демьяна Бедного? Тогда нужно на одном классе остановиться образования. Поэтому читать нужно все, тексты сдабривались изрядной порцией критики. Хрестоматийные тексты, выдержки, адаптированные и критика, критика, критика. Чтобы человеку надеть очки, чтобы располагать акценты как ему удобно. Так что муж Карениной на самом деле прекрасный человек. А в литературной критике и экранизациях он там сухарь такой…
Просто его угораздило жениться на женщине, которая его не любила.Знаете, что я вам скажу… Женщины ведь выходят замуж по разному, понимаете. И женщины, и мужчины – это разные животные. Они разного хотят и по-разному ведут себя. И в браке в том числе, и в браке в первую очередь. Им разного надо от жизни. Так что какая-то дамочка выходит за старого чиновника высокого ранга, имея свой план на будущее, он, женясь на ней, имеет свой план на будущее, и эти планы не совпадают. Каренина в черномВ данном случае так и было. Молодая, красивая женщина… Почва для конфликта там есть – возраст, то да сё… но тем не менее. Насколько красиво у Пушкина это все решается, в Онегине. Если бы Толстой поступил «по-онегински», то Анна Каренина бы умерла в зародыше. “Я другому отдана и буду век ему верна”. Вот тебе и все, и конец Анны Каренины. Но нет! А там очень много интересного (давно уже читал), но я помню, что когда они впервые переспали, эти два персонажа, Вронский с Карениной, то они ужаснулись разнице между тем, что они хотели и тем, что совершилось. Романтизм всегда обещает больше, чем дарит. И когда они как два заблудившихся, пообщавшихся человека смотрели друг на друга, и они оба стыдились и ужасались, и там Толстой очень интересно пишет, что они начали вести себя, как убийца, который вдруг зарезал, держит в руках окровавленный нож, перед ним труп лежит, и он думает: «Боже, неужели я убийца?». Но ждать больше нельзя, нет времени плакать и сентиментальничать, нужно куда-то тащить труп, закапывать, прятать следы убийства, т.е. нужно что-то делать дальше. И вот они начинают продолжать свой роман, уже с чувством того, что любовь убита. Т.е. любовь они зарезали. Какая-то была любовь такая фантастическая, потом они переспали, зарезали эту любовь, и теперь дальнейшее развитие романа – это прятание следов преступления. Они продолжают встречаться, но в душе у каждого уже есть какая-то трещина, и они начинают друг на друга шипеть-рычать и т.д.. С точки зрения психологии греха – это очень важная вещь. Это нужно читать в школе, взрослым людям, старшеклассникам. Таких книжек сейчас уже не пишут.

Позвонил мужчина с болью в голосе, стал буквально кричать: ну что вы уперлись в эти каноны, ведь их же люди придумали, неужели нельзя договориться, ведь Церковь не имеет границ, а вы этими канонами отделяетесь. Религиовед с радостью подхватил «Да, да! Церковь не имеет границ, а каноны суть изобретения человеческие.» К моему удивлению с первым тезисом священник согласился, а по поводу канонов сказал: «Это длинная тема и в оставшиеся две минуты ее сложно раскрыть». Но ведь можно было хотя бы процитировать Христа, «Созижду Церковь Мою и врата ада не одолеют ее. Ухожу, но не оставляю вас одних, пришлю Утешителя, Духа Истины». Каноны приняты на Соборах, при участии Святого Духа. Может быть, я ошибаюсь, но каноны по-гречески «ограждения». Т.е. Церковь имеет четкие границы. И если человек живет в Церкви, переступая через эту границу, то он подлежит анафеме, его объявляют чужим во всеуслышание. Да. Только каноны…
То есть Церковь имеет границы?
Да, конечно.
Знаете, так это говорит о том, что народ дремуч, до невероятности. Т.е. необходим ликбез. Вот вы говорите: «Православные ничего не могут», а действительно, потому что многие называют себя православными, не зная о том, что такое православие вообще. Человек звонит и считает себя верующим, православным… То есть, необходим ликбез. Патриарх сказал, что с народом надо говорить на его языке. Может быть, как-то выпускать листки типа Троицких, нет?
Листок – это формат некой молнии. Раньше издавались на предприятиях, в воинских частях молнии. Объем листка не велик и формат общения с читателем этого листка он всегда такой будоражащий. Т.е. листок привлекает внимание к какой-нибудь теме.
Тема раскола, самая основная!
Нет. Тема раскола – это следствие. Раскол – это следствие. Для того чтобы учить людей, нужно с людьми собираться, садиться и общаться. Сначала спонтанно и на возникшую тему, лежащую на поверхности, а потом – планомерно и постепенно «от А до Я», как весь алфавит. Что значит учить людей? Вот как мы учились в школе: от простого – к сложному; от маленького – к большому; от частного – к общему. Также нужно длинно, долго и планомерно, и постоянно учить людей.
Но это же элементарные вещи…
Нет! То, что нам кажется элементарным – это уже высшая математика.
Вот знакомые прочитали брошюру Тихона Софийчука и поняли вообще, что такое православие. Они узнали оттуда, что такое раскол. Ну, так брошюра написана умно и длинно, но ведь можно коротко все сказать. Понимаете? Элементарные вещи!
Нет! Если мы хотим учить людей, то нужно начинать все-таки с начала. Учить нужно сначала. Понимаете? Если мне задает, например, вопрос человек: «Расскажите мне про раскол?», а я ему в ответ: «А вы мне сначала прочитайте «Отче наш». И он сбивается, и не знает до конца текста. Тогда какой мне смысл объяснять человеку, что такое раскол? Если я общаюсь с человеком, который «Отче наш» не знает.
А вы слышали такое выражение: «Вот вы сначала объединитесь, а потом я пойду в церковь»?
Вы может быть имеете какую-то иллюзию, что мы все исцелим в течении нашей временной жизни? То я вас хочу разочаровать – мы не исцелим ничего. Но если мы хотим учить людей, тогда начинать надо сначала… Вы предлагаете рассказывать людям про автокефалии, про канонические границы, а люди как «Отче наш» прочитать не знают. Или не знают основных моментов литургического богослужения. Или еще каких-то моментов. Самые важные вещи он не знает. Так без толку разговаривать о каноническом устройстве с людьми, которые не знают элементарных вещей. Значит, начинать учить нужно с элементарного, а не с канонического устройства…
Вы не говорите об этом на передачах ваших… Вот вам звонят – вы начинаете объяснять и, действительно, сбивчиво получается. Результат, резюме: «А вот воны москали, поэтому оны не хотят»…
Ну, у меня нет иллюзии, что я всех научу. У вас есть такая иллюзия? Нет? У меня совершенно нет иллюзий. У меня вообще даже есть слабое сомнение, что я вообще кого-то хоть чему-то научу. Даже так вам, честно говоря, скажу…
А зачем выпускались «Троицкие листки»?
Троицкие листки – это SOS. Когда листки начали выпускаться – это уже SOS. Это уже крик о помощи, это уже корабль тонет. «Люди! Вспомните, что вы православные!». Ведь формат листка, это в основном призывы «Люди, вспомните! Люди, опомнитесь! Люди, перестаньте делать такое! Люди, откройте глаза! Закройте уши!».
Т.е. это толкование на Евангелие по Троицким листкам. Элементарные вещи в Евангелии объясняются!
Троицкий листок был бы не нужен, если бы в каждом храме людям объясняли Евангелие. Зачем Троицкие листки, если в каждом храме поп. И в каждой церкви протолкнуться негде во время службы. Так вот и объясняйте. А если нужно создать какой-то орган, который бы, вместо всех попов служащих службу, проповедует Евангелие всем остальным вместо этих попов, тогда мы уже на краю пропасти, тогда эти листки никого не спасут. И Интернет не спасет никого, потому что человеку хочется личного общения. Человеку хочется общения глаза в глаза с человеком. Представьте, если бы апостол Павел пришел сегодня в наш мир. Вы, что думаете, он бы чатился? /смех в зале/ Двадцать четыре часа в Интернете, что ли? Он бы ходил. Он бы в синагогу сначала пошел бы. Нашел бы синагогу, пошел бы к евреям. Сказал бы: «Люди, Господь послал нам Мессию!» — получил бы там от ворот поворот, побили бы его в синагоге Бродского в центре города. Он бы отряхнул бы ноги и пошел в другую сторону. И я сомневаюсь, что он вообще занимался бы какими-то информационными технологиями. Он бы занимался общением с людьми лицом в лицо. А это… Это такая мертвому припарка, для больного капельница. Все эти листки, чаты, форумы – это больному капельница. Если главного нет… Вот, представьте, например, что у нас исчез весь хлеб, но завались кетчупа и горчицы. /смех в зале/ Кетчупа – до кольору до выбору* — и горчицы – много, и вообще всего там есть: и куркума есть, и все приправы есть, только хлеба нету – ё-моё! Хлеба, жрать нечего! Да мы еще быстрее сдохнем от этого всего – от куркумы да от кетчупа: будем запивать ее водой и разбалтывать в стакане. А нужно элементарные вещи на самом деле, а их нету. А вы предлагаете их листочками спасти. А эти люди вообще настроены «ярко анти». И он спрашивает не потому, что хочет спросить, он яд свой выливает. У него уже эти мешочки наполнились, у него из-под языка брызжет, и он хочет брызнуть ядом. Вот он брызнул; мы послушали; я перекрестился; дальше – слушаем следующего.
Значит, Церковь все-таки имеет границы.
Да, конечно, Церковь имеет границы, но знаете, интересно: кто их определяет? Например, вы можете определить эти границы? Мы можем ошибиться. Для того чтобы Церковь определила границы – Церковь сама должна назвать эти границы. Дело в том, что, например, у Алексея Степановича Хомякова было интересное такое выражение: «Мы знаем, где Церкви нет. Но мы не можем с определенностью сказать, где Церковь есть». Где ее нет – мы знаем. Мы можем называть целый ряд сообществ, где Церкви нет. Но вот, есть такие вещи, где мы сомневаемся: там есть Церковь или там нет Церкви? Это еще не Церковь или это уже Церковь? Здесь становится все сложно. Ведь нет четкой границы, вернее она есть, но мы ее не видим. Вот граница: здесь – оазис, а там – пустыня, и четкая линия. Ее не всякий может видеть. Допустим, митрополит Антоний Блум (Сурожский), как он интересно говорил. А он жил среди протестантов и католиков. Он не был ни протестантом, ни католиком, но он жил среди них, он общался с ними. Он их не называл еретиками на каждом шагу, потому что он жил среди них. Он говорил так: «Когда протестантский пастор читает людям Евангелие – он православный. А когда он закрывает Евангелие и начинает его объяснять – вот тогда он может быть еретиком». Может быть еретиком. Начать фантазировать свое, добавлять к Божьему свое и начинать прыгать по сцене… тогда, да: начинается ересь. Когда человек просто читает Евангелие – он не может быть еретиком в этот момент. Это не такая простая задача. За пределами Церкви — все кто с нами не причащается вместе. У Церкви есть евхаристический критерий. Мы причащаемся вместе с вами одной чашей? Нет? Значит мы не в одной Церкви. Кто-нибудь из нас не в этой Церкви – или вы, или я. Вот так можно сказать, понимаете? Думайте! Может быть вы правы, я не прав. Но в любом случае, раз мы пока не причащаемся вместе…
/перебивая/ …но найдет только тот, кто ищет, я так понимаю.
Да, только здесь, понимаете… Евангелие – это ведь не дубина, которой нужно драться. Нам же не дано Слово Божие в правую руку как дубина, чтобы мы, размахивая им, лупили по башке всякого неверующего и приводили в послушание всех. Не для этого оно нам дано. Это серьезная штука, потому что Слово Божие острее меча обоюдоострого — значит, им можно порезаться. Если неправильно крутануть его, понимаете? Вот, например, Антиохийский патриархат в Сирии. Это Сирия, это Ближний Восток, исламская страна. Если Антиохийский патриарх начнет в каждой проповеди клеймить мусульман, подчеркивая разницу между христианами и мусульманами, то он выкопает могилу для своей Церкви. Т.е. наверное, он должен искать другие задачи, другие темы для проповедей.
Именно речь-то не о критике, а о том, чтобы объяснить элементарные вещи.
Он даже в способе объяснения должен искать такие формы, которые бы скорее врачевали, чем настораживали. Мы сейчас говорим о расколе, о филаретовщине, да? Она же не сегодня родилась, и не вчера. У нее есть предпосылки, у этой филаретовщины, и предпосылки всех болезней Церкви – это слабая церковность народа. Когда народ церковный слаб… А что значит «слаб церковный народ»?

У меня когда-то был батюшка один знакомый, он рассказывал, что до войны он служил в одном селе, заменял там одного священника, такой был Хрисанф Сакович. На Волыни его до войны хорошо знали – такой был старенький протоиерей. Он выдрессировал свой приход, и приход был образцовый. Туда приезжали митрополиты, посмотреть на его приход. Во-первых, в селе не было пьянства. Кто там в посту позволял себе чарку перехилить** — он не причащал их. В селе был огромный храм, в котором каждый знал свое место. С правой стороны мужчины, с левой – женщины. Стояли так… как столбы стоят, не шелохнувшись. В каждом селе был свой хор. Он когда служил молебны по домам, то в каждом селе четыре-пять человек, в каждом доме могли отслужить литургию, в каждом доме. Т.е. люди знали так службу, любой тропарь. Тропарь Преображения – тут же сразу. Тропарь Богоявления – тут же, сразу. Ночью разбуди – пропоет тебе. В каждой хате. Можно было служить литургию с любым из людей, которого ты вытащил из этой хаты, понимаешь? Идем, подьякуешь мне сегодня. И он шел, и дьяковал, и знал службу. Ты разжигай кадило, ты свечки, ты «Апостол» читаешь, ты пой на клиросе. И все всё знают. Научил людей. Костьми там лег, на это положил всю жизнь свою. Молились, постились, каждый день – вечерня. Бабки семечки грызут возле хаты; колокол «бум-бум»; они – раз! – семечки повытряхали из подола и пошли на вечерню. Каждый день все на вечерне. Какой-то пацан по селу бежит, говоришь:
Иди сюда, иди сюда! Как тебя звать?
Юхимка.
Юхимка, что там, в церкви читается?
А сейчас, — говорит, — утреня. Мученика Евстрата, канона 16.
Это я несколько утрирую. Он сделал из села огромную общину, показательную, христианскую. Конечно, расколы невозможны в таких селах. Батюшка скажет – люди сделают. А там, где все сикось-накось, через пень колоду, там, конечно, любую идею забросят, или идея тут же, как дрожжи, начнет бродить-бродить, и что-нибудь такое гадкое родиться. То есть: там где пастыри овец водили на сытные пастбища – там овцы пастыря слушались; там где пастыри овец стригли… поменялась ситуация политическая, забросили эту политическую идею, делаем автокефалию? Делаем! А люди что скажут? Что они там знают, эти люди. Их что, кто-то чему-то учил? А делаем теперь греко-католики? Делаем греко-католики! Или наоборот, что они скажут, то он сделает. Это еще хуже. «Отче, мы теперь будем делать так. Вы с нами или не с нами?» «А куда я без вас? Я с вами!» И все, поехали. Поэтому, когда это совершается, нарушается каноническое единство, нарушаются границы Церкви… Но они давно нарушились. Давно уже ничего там не было. Никто ничего не знал, никто никого ничему не учил, все пришло в запустение, и теперь только плюнуть – и оно все развалиться. Вот плюнули – и оно развалилось. Вот в чем проблема. Так что мы сейчас будем, объяснять людям каноническое устройство? Нет. Это мы уже начинаем с десятого класса. А нужно возвращаться к азам, азы твердить, понимаете? Автокефалия распространилась там, где пастыри проспали свое время. Там где пастырь не был авторитетом, или пастырь сам был болен национализмом, или там где он проспал свое время – там сменились ветры, и люди сразу повернулись в другую сторону. А священник и рад бы теперь их сдержать, а он не имеет силы, его не слушаются. Значит, он упустил свое время. Вот и все. Так что, каноническое устройство объясняется только в некоторых случаях, в некоторых приходах. В остальных случаях это бесполезное занятие. Начинать нужно с Отче наш, Заповеди Блаженства, Символ веры, дисциплина христианская, изучение Писания, практическая деятельность среди своих на приходе, дела милосердия… Т.е. превращение прихода в евхаристическую единицу. Вот это единственный способ влиять на ситуацию. А там пусть богословы спорят про границы Церкви. Богословы же не имеют своей паствы. У богослова нет своей паствы, понимаете? У них есть книжки, кафедры, ученые степени, бумажки всякие там, конференции. Он там читает с кафедры что-то… Ты пойди в село и объясни этим людям. Если они тебя послушают и пойдут за тобой – ты молодец, великий богослов. А если скажут: «Гарно батюшка сказал, ничего не понятно». /смех в зале/ Нельзя отрывать это все. Богословие оторвалось от попов. Попы оторваны от людей. У попов – своя жизнь, у людей – своя жизнь. «Да исправиться молитва моя, я крокодила пред Тобою…» — у вас очень смиренная молитва!» — это одна пришла к Антонию Блуму (Сурожскому). Люди так вот ходят годами в церковь. «Я все боялась вам сказать, мне очень нравится ваша молитва, так смиренно молитесь, особенно в посту: «Да исправиться молитва моя, я крокодила пред Тобою» /смех в зале/. И так люди годами ходят в церковь. И у всех свое кино.*- украинская присказка, означает «много вариантов на любой вкус».
** — перевернуть.

FavoriteLoadingДобавить в избранные публикации